چنین تا یکی روز کاین چرخ پیربرآورد گوهر ز دریای قیر

دگر باره میدان شد آراستهز بیغولها نعره برخاسته

ز لشگرگه روس بانگ جرسبه عیوق بر می‌شد از پیش و پس

کشیدند صف قلب داران روسوزان قلب آراسته چون عروس

کهن پوستینی درآمد به چنگچو از ژرف دریا برآید نهنگ

پیاده به کردار یکپاره کوهز پانصد سوارش فزونتر شکوه

درشتی که چون پنجه را گرم کردبه افشردن الماس را نرم کرد

چو عفریتی از بهر خون آمدهز دهلیز دوزخ برون آمده

یکی سلسله بسته بر پای اودراز و قوی هم به بالای او

چو شیران وحشی در آن سلسلهجهان کرده پر شور و پر مشغله

ز هر سو که جستی یک آماجگاهزمین گشتی از زورمندیش چاه

سلاحش نه جز آهنی سر به خمکز او کوه را در کشیدی به هم

ز هر سو بدان آهن مرد کشبه مردم کشی دست می‌کرد خوش

ز سختی که بد خلقت خام اوسفن بسته کیمخت اندام او

چو آوردی آهنگ بر کارزارنکردی براو تیغ پولاد کار

درآمد چنان اژدها باره‌ایفرشته کشی آدمی خواره‌ای

کسی را که دیدی گرفتی چو موربه کندی سرش را به یک دست زور

گرایش نکردی به کار دگرگهی پای کندی ز تن گاه سر

ز لشگرگه شه به نیروی دستبسی خلق را پای و پهلو شکست

جریده سواری توانا و چستبه کار مصاف اندر آمد درست

درآمد که گردن فرازی کندبدان آتش تیز بازی کند

چو دیدش ز دور آن نهنگ دمانگرفتن همان بود و کشتن همان

دگر نامداری درآمد دلیرهم آوردش آن شیر جنگی به زیر

بدینگونه از زخمهای درشتتنی پنجه از نامداران بکشت

ز بس دل که آن شیر درنده خستدل شیر مردان لشگر شکست

شگفتی فرو ماند صاحب خردکه نه آدمی بود و نه دام و دد

شب تیره چون بانگ برزد به روزسرافکنده شد مهر گیتی فروز

شه از حیرت کار آن اهرمنسخن راند پوشیده با انجمن

که این آدمی کش چه پتیاره بودکه از جنگ او خلق بیچاره بود

سلاحی نه در قبضهٔ دست اوهمه با سلاحان شده پست او

بر آنم که او آدمی زاد نیستوگر هست ازین بوم آباد نیست

ز ویرانه جائیست وحشی نهادبه صورت چو مردم نه مردم نژاد

شناسنده‌ای کان زمین را شناختبه تمکین پاسخ علم بر فراخت

که چون داد فرمان شه دادگرنمایم بدو حال آن جانور

یکی کوه نزدیک تاریکیستکه راهش چو موئی ز باریکیست

درو آدمی پیکرانی چنینبه ترکیب خاکی به زور آهنین

نداند کسی اصل ایشان درستکه چون بودشان زاد و بوم از نخست

همه سرخ رویند و پیروزه چشمز شیران نترسند هنگام خشم

چنان زورمندند و افشرده گامکه یک تن بود لشگری را تمام

اگر ماده گر نر بود در ستیزبرانگیزد از عالمی رستخیز

بهر داوری کاوفتد راستندجز این مذهبی را نیاراستند

ندید است کس مرده ز ایشان یکیمگر زنده و آن زنده نیز اندکی

بود هر یکی را قدر مایهٔ میشکزان میش برسازد اسباب خویش

به نیروی پشم است بازارشانمتاعی جز این نیست در بارشان

ندارند گنجینه‌ای هیچکسسمور سیه را شناسند و بس

سموری که باشد به خلقت سیاهنخیزد ز جایی جز آن جایگاه

ز پیشانی هریک از مردو زنسرونیست بر رسته چون کرگدن

اگر با سرونشان نباشد سرشتچه ایشان به صورت چه روسان زشت

کسی را که آید تمنای خوابشود بر درختی چو پران عقاب

سرون در فشارد به شاخ بلندچو دیوی بخسبد دران دیو بند

چو بینی به شاخی برانگیختهیکی اژدها بینی آویخته

بخسبد شبانروزی از بیخودیکه خواب است بنیاد نابخردی

چو روسی شبانان بر او بگذرنددران دیو آویخته بنگرند

به آهستگی سوی آن اهرمنبیایند و پنهان کنند انجمن

رسنها ببارند وبندش کنندز زنجیر آهن کمندش کنند

برو چون مسلسل شود بند سختکشندش به پنجاه مرد از درخت

چو آن بندی آگاه گردد ز کارخروشد خروشیدنی رعدوار

گر آن بند را بر تواند شکستکشد هر یکی را به یک مشت دست

وگر سخت باشد در آن بستگیبه روی آورندش به آهستگی

بر او بند و زنجیر محکم کنندوز او آب و نانی فراهم کنند

برندش به هر کوی و هر خانه‌ایگشاید از آن دامشان دانه‌ای

وگر جنگی افتد به ناچارشانبدان زنده پیلست پیگارشان

کشندش به زنجیر چون اژدهانیارند کردن ز بندش رها

چو گردد چنان آتشی جنگجوینماند ز جای در کسی رنگ و بوی

جهاندار در کار آن پای لغزازان داستان ماند شوریده مغز

به صاحب خبر گفت کاندیشه نیستهمه چوبهٔ تیری ز یک بیشه نیست

گر اقبال من کارسازی کندسرش بر سر نیزه بازی کند

И жемчужину снова вознес небосводИз глубокого мрака полуночных вод.

Вновь был отдан простор и войскам и знаменам,И опять все наполнилось воплем и стоном.

И над сонмищем русов с обоих концовПодымался неистовый звон бубенцов.

И меж русов, где каждый был блещущий витязь,Из их ярких рядов вышел к бою — дивитесь! —

Некто в шубе потрепанной. Он выходилИз их моря, как страшный, большой крокодил.

Был он пешим, но враг его каждый — охотнейПовстречался бы в схватке со всадников сотней.

И когда бушевал в нем свирепый огонь,Размягчал он алмазы, сжимая ладонь.

В нем пылала душа, крови вражеской рада.Он пришел, как ифрит, из преддверия ада.

Он был за ногу цепью привязан; онаМноговесна была, и крепка, и длинна.

И на этой цепи, ее преданный звеньям,Он все поле мгновенно наполнил смятеньем.

По разрытой земле тяжело он сновал,Каждым шагом в земле темный делал провал.

Шел он с палкой железной, большой, крючковатой.Мог он горы свалить этой палкой подъятой.

И орудьем своим подцеплял он мужей,И, рыча, между пальцами мял он мужей.

Так был груб он и крепок, что стала похожаНа деревьев кору его твердая кожа.

И не мог он в бою, как все прочие, лечь:Нет, не брал его кожи сверкающий меч.

Вот кто вышел на бой! Мест неведомых житель!Серафимов беда! Всех людей истребитель!

Загребал он воителей, что мурашей,И немало свернул подвернувшихся шей.

Рвал он головы, ноги,— привычнее дела,Знать, не ведал, а в этом — достиг он предела.

И цепного вояки крутая рукаМногим воинам шаха сломала бока.

Вот из царского стана могучий, проворныйГордо выехал витязь для схватки упорной.

Он хотел, чтоб его вся прославила рать,Он хотел перед всеми с огнем поиграть.

Но мгновенье прошло, и клюка крокодилаЗацепила его и на смерть осудила.

Новый знатный помчался, и той же клюкойНасмерть был он сражен. Свой нашел он покой.

Так вельмож пятьдесят, мчась равниною ратной,Полегли, не помчались дорогой обратной.

Столько храбрых румийцев нашло свой конец,Что не стало в их стане отважных сердец.

Мудрецы удивлялись: не зверь он... а кто же?С человеком обычным не схож он ведь тоже.

И когда на лазурь грозно крикнула ночьИ сраженное солнце отпрянуло прочь,

Растревоженный тем, кто страшней Аримана,Царь беседовал тайно с вельможами стана:

«Это злое исчадье, откуда оно?Человеку прикончить его не дано.

Он идет без меча; он прикрылся лишь мехом,Но разит всех мужей, что укрыты доспехом.

Если он и рожден человеком на свет,Все ж — не в этой земле обитаемой, нет!

Это дикий, из мест, чья безвестна природа.Хоть с людьми он и схож, не людского он рода».

Некий муж, изучивший всю эту страну,Так ответом своим разогнал тишину:

«Если царь мне позволит, — в усердном гореньеВсе открою царю я об этом творенье.

К вечной тьме приближаясь, мы гору найдем:Узок путь к той горе; страшно думать о нем.

Там, подобные людям, но с телом железным,И живут эти твари в краю, им любезном.

Где возникли они? Никому невдомекИх безвестного рода далекий исток.

Краснолики они, их глаза бирюзовы.Даже льва растерзать они в гневе готовы.

Так умеют они своей мощью играть,Что одно существо словно целая рать,

И самец или самка, коль тронется к бою,—Судный день протрубят громогласной трубою.

На любое боренье способны они.Но иные стремления им не сродни.

И не видели люди их трупов от века,Да и все они — редкость для глаз человека.

Их богатство — лишь овцы; добыча рунаДля всего, что им годно, одна лишь нужна.

И одна только шерсть — весь товар их базара.Кто из них захотел бы иного товара?

Соболей, чья окраска, как сумрак, черна,Порождает одна только их сторона.

И на лбу этих тварей, велением бога,Поднимается рог, словно рог носорога.

Если б их не отметил чудовищный рог,—То любой с мощным русом сравниться бы мог.

Словно птицам большим, завершившим кочевья,Для дремоты им служат большие деревья.

Спит огромное диво, как скрывшийся див,В нависающий сук рог свой крепкий вонзив.

Коль вглядишься, к стволу подобраться не смея,Меж ветвей разглядишь ты притихшего змея.

Сон берет существо это в долгий полон:Неразумия свойство — бесчувственный сон.

Если русы в погоне за овцами стадаРазглядят, что в ветвях эта дремлет громада, —

Втихомолку сбирают пастуший свой станИ подходят туда, где висит Ариман.

Обвязав его крепко тугою веревкой,Человек пятьдесят всей ватагою ловкой,

Вскинув цепь, при подмоге железной петли,Тащат чудище вниз вплоть до самой земли.

Если пленник порвет, пробудившись от спячки,Звенья цепи, — не даст пастухам он потачки:

Заревев страшным ревом, ударом однимУмертвит он любого, что встанет пред ним.

Если ж цепь не порвется и даже укусаНе изведают люди, — до области Руса

Будет он доведен, и, окованный, тамСтанет хлеб добывать он своим вожакам.

Водят узника всюду; из окон жилищаПодаются вожатым и деньги и пища.

А когда мощным русам желанна война,В бой ведут они этого злого слона.

Но хоть в битву пустить они диво готовы,Все же в страхе с него не снимают оковы.

Узришь: только в нем битвенный вспыхнет запал,Что для многих цвет жизни навеки пропал».

Услыхав это все, Искендер многославныйБыл, как видно, смущен сей опасностью явной,

Но ответил он так: «Древки множества стрелИз различных лесов. Есть и сильным предел.

И, быть может, овеянный счастьем летучим,Я взнесу на копье его голову к тучам».

OriginalGanjoor (opens in a new tab)

TranslatorКонстантин Липскеров, 1968Internet Archive (opens in a new tab)

NoteПеревод К. Липскерова, по изданию: Низами Гянджеви. Пять поэм. М.: Художественная литература, 1968 (Библиотека всемирной литературы, т. 25). Издание сокращённое: здесь только стихи Липскерова; на месте глав, которые в книге пересказаны прозой, стоит «[…]».

Suggest a translation

Use ← → keys to move, R for a random poem

Random poem

More by this author

Poems by other poets