The Treasury of Mysteries, chapter 20
What is a masnavi?
Masnavi: a long poem in self-rhyming couplets, usually an epic or a tale.
اوّل کاین عشقپرستی نبوددر عدم آوازه هستی نبود
مُقبلی از کِتم عدم ساز کردسوی وجود آمد و در باز کرد
بازپسین طفلِ پریزادگانپیشترینِ بشریزادگان
آن به خلافت عَلَم آراستهچون علم افتاده و برخاسته
«عَلَّمَ آدم» صفتِ پاک او«خَمَّرَ طینه» شرفِ خاک او
آن به گهر هم کدر و هم صفیهم محک و هم زر و هم صیرَفی
شاهدِ نوفتنهی افلاکیاننوخطِ فرد آینهی خاکیان
یارهٔ او ساعد جان را نگارساعدش از هفت فلک یارهدار
آن ز دو گهواره برانگیختهمغز دو گوهر به هم آمیخته
پیشکش خلعت زندانیانمحتسب و ساقی روحانیان
سرحدِ خلقت، شده بازار اوبِکریِ قدرت، شده در کار او
طفل چهلروزه کژ مژ زبانپیر چهل ساله بر او درسخوان
خوبخطی عشقنبشت آمدهگلبنی از باغ بهشت آمده
نوری ازان دیده که بیناترستمرغی ازان شاخ که بالاترست
زو شده مرغانِ فلک دانهچینزان همه را آمده سر بر زمین
و او به یکی دانه ز راه کرمحله در انداخته و حلیه هم
آمده در دام چنین دانهایکمتر از آوازه شکرانهای
زان به دعاها بهوجود آمدهجمله عالم به سجود آمده
بر در آن قبله هر دیدهایسهو شده سجده شوریدهای
گشته گل افشان وی از هشت باغبر همه گلبرگ و بر ابلیس داغ
بی تو نشاطیش در اندام نیدر ارمش یکنفس آرام نی
طاقت آن کارکیایی نداشتکز غم کار تو رهایی نداشت
گرمی گندم جگرش تافتهچون دل گندم به دو بشکافته
ز آرزوی ما که شده نو بر اوگندم خوردن به یکی جو بر او
او که چو گندم سر و پایی نداشتبی زمی و سنگ نوایی نداشت
تا نفکندند نرُست آن امیدتا نشکستند نشد روسپید
گندمگون گشته ادیمش چو کاهیافته جودانه چو کیمُختِ ماه
چون جو و گندم شده خاکآزمایدر غم تو ای جو گندم نمای
خوردن آن گندم نامردمشکرده برهنه چو دلِ گندمش
آنهمه خواری که ز بدخواه بردیکدلی گندمش از راه برد
گندم سخت از جگر افسردگیستخُردی او مایه بیخُردگیست
مردم چون خوردن او ساز کرداز سر تا پای دهن باز کرد
ای به تو سر رشته جان گم شدهدامِ تو آن دانه گندم شده
قرص جوین میشکن و میشکیبتا نخوری گندمِ آدمفریب
پیکِ دلی، پیرو شیطان مباششیرِ امیری، سگِ دربان مباش
چرک نشاید ز ادیم تو شستتا نکنی توبه آدم نخست
عذر بِهْ آنرا که خطایی رسیدکهآدم از آن عذر به جایی رسید
چون ز پی دانه هوسناک شدمُقطعِ این مزرعه خاک شد
دید که در دانه طمع خام کردخویشتن افکنده این دام کرد
آب رساند این گل پژمرده رازد به سراندیب سراپرده را
روسیه از این گنه آنجا گریختبر سر آن خاک سیاهی بریخت
مدتی از نیل خُم آسماننیلگری کرد به هندوستان
چون کفش از نیلِ فلک شستهشدنیلگیا در قدمش رُسته شد
تُرک ختایی شده یعنی چو ماهزلف خطا بر زده زیرِ کلاه
چون دلش از توبه لطافت گرفتملک زمین را به خلافت گرفت
تخم وفا در زمی عدل کشتوقفی آن مزرعه بر ما نوشت
هرچه بدو خازن فردوس دادجمله در این حجره ششدر نهاد
برخور ازین مایه که سودش تراستکِشتنش او را و درودش تراست
ناله عود از نفس مجمرسترنج خر از راحت پالانگرست
کار تورا بیتو چو پرداختندنامزد لطف تورا ساختند
کشتی گل باش به موج بهارتا نشوی لنگر بستان چو خار
راه بهدل شو چو بدیدی خزانکآب به دل میشود آتش به جان
صورت شیری دل شیریت نیستگرچه دلت هست دلیریت نیست
شیر توان بست ز نقش سرایلیک به صد چوب نجنبد ز جای
خلعت افلاک نمیزیبدتخاکی و جز خاک نمیزیبدت
طالع کارت به زبونی دَرَستدل به کمی غم به فزونی دَرَست
ورنه چرا کرد سپهر بلندشهرگشایی چو ترا شهربند؟
دایرهکِردارْ میانبسته باشدر فلکی با فلک آهسته باش
تیزتکی پیشهی آتش بودباز نمانی ز تک آن خوش بود
آب صفت باش و سبکتر برانکآبِ سبک هست به قیمت گران
گوهر تن در تَنُکی یافتندقیمت جان در سَبُکی یافتند
باد سبکروح بوَد در طوافخود تو گرانجانتری از کوه قاف
گر نه فریبنده رنگی چو خاررخ چو بنفشه بهسوی خود مدار
خانه مصقل همه جا روی تستاز پی آن دیده تو سوی تست
گرچه پذیرنده هر حد شدیاز همه چون هیچ مجرد شدی
عاشق خویشی تو و صورتپرستزان چو سپهر آینه داری بهدست
گر جوِ سنگی نمک خود چشیدامن از این بینمکی دَرکشی
ظلم رها کن به وفا درگریزخلق چه باشد؟ به خدا درگریز
نیکی او بین و برآن کار کنبر بدی خویشتن اقرار کن
چون تو خجلوار برآری نفسفضل کند رحمت فریادرس
До поры, как любовь не явила дыханье свое,В бездне небытия не могло засиять бытие.
Но счастливец великий в своей непостижной отчизнеЗахотел бытия, и завесы раздвинул он жизни.
Он был сыном последним воздушных, летучих пери,Первым сыном людским в озарении первой зари.
Получил он от неба халифства величье, но следомСвой утратил он стяг. После снова пришел он к победам.
«Он творцом был научен». О, сколько в нем чистого есть!«Бог месил его глину». Какая безмерная честь!
Он и чистый и мутный, хоть золото в нем засияло,Он и камень для пробы, и он же — пытливый меняла.
Он — любимец крылатых, смутивший их райский покой.Со щеками в пушке, этот юноша — образ людской.
Взять опястье Адама! Для каждой души это — счастье!На запястье ему семь небес ниспослали опястье.
Две больших колыбели Адама баюкать могли:В нем все помыслы неба и все помышленья земли.
В сорок дней он дитя; мир познанья младенцу не дорог.Он — великий мудрец, если лет ему минуло сорок.
Он предвестник любви, он, любовь порождая, возник.Он, как розовый куст благодатного рая, возник.
Это — взора всезрящего отблеск; исполнен он света;Это — птица с ветвей, что над миром раскинулись где-то.
Птиц небесных привлек он к своих поучений зерну.И глядят они вниз, постигая всю их глубину.
Но ведь он в небесах за пшеничное зернышко, зная,Что на землю сойдет, отдал все наслаждения рая.
Он попался в силок, хоть одно лишь он видел зерно.О, как было мало, о, как было ничтожно оно!
И пришел он с молитвою в мир бытия, и в поклонеВсе склонилось пред ним. На земном воцарился он лоне.
Он для всех был кыблой, он для всех был в сиянии зрим.Лишь один возмутившийся пасть не хотел перед ним.
Лепестки, что он сыпал, что прежде в Эдеме блистали,Стали негой для всех, а для дьявола — углями стали.
Но без рода людского он счастья не знал бы совсем.Для него, одинокого, цвел бы напрасно Ирем.
У кого бы другого была столь великая сила,Чтобы дел человеческих горе его не сломило?
Было сердце его страстью к светлой пшенице полно.Как пшеницы зерно, от огня раскололось оно.
И стремленье уйти, и забыть о лазоревом крове,Есть пшеницу земную — и сладко все было и внове.
Ни отца, ни детей. Как зерно, должен он прорастиИ в камнях быть измолотым. Ждал он такого пути.
Только брошенный в землю, надеждою стал он земною,Светлоликим он стал. Ведь прощен был он силой иною.
И на тело его зной набросил пшеничную тень.Как на лунном шагрене, на ней был заметен ячмень.
Ячменю и пшенице ужель не постыла их ссора?Вновь ячмень загрустил. Ведь пшеница отрадней для взора.
Лишь в эдемском саду съел нежданно пшеницу Адам,Вскрылось сердце его, и желаньем он был уж не там.
Как унижен он был; жаждал этого демон двурогий.Съел пшеницу Адам, и свернул он с надежной дороги.
К тяжкой жесткости сердца пшеничное клонит зерно.Тяготенье к пшенице. К безумью приводит оно.
И лишь только пшеница всеобщею стала едою,Рот раскрыла она, угрожая всеобщей бедою.
Где истоки души? Миновал им назначенный срок.Да, пшеничное зернышко — это опасный силок.
Ешь лепешки ячменные. Надо ль к иному стремиться?Вспомни участь Адама: его обманула пшеница.
Обладающий сердцем! Ты дьяволу молви — не лги!Мощный лев шаханшаха, не стань ты собакой слуги!
Не свершай омовений; сперва ты избавься от срамаПрегрешений своих; в этом следуй примеру Адама.
Благотворно раскаянье. Шествуй по древним следам.Испытавши раскаянье, многое понял Адам.
Вожделенье направив к сверканью увиденных зерен,Стал он нивам земли, стал он темному праху покорен.
Он обман свой увидел. И грех был не легок, не мал:Соблазненный пшеницей, в силок он навеки попал.
Смятой розе греха многослезный поток он направилИ свой царский шатер в Сарандибе затем он поставил.
От греха он бежал, и свой черный направил он ликВ эту землю, чтоб в ней черный род возле моря возник.
Брал индиго он там из небесного хума, одеждыКрасил им в Индустане: еще он не ведал надежды.
Но греха синеву он с ладоней отмыл, и у ногНовый злак он узрел. А индиго текло, как поток.
Стал он тюрком китайским. Он месяцем стал белоликим,Спрятав кудри греха покаяния шапкой. Великим
Овладел на земле он престолом, когда от греховОн смиреньем избавился. Ждал его царственный кров.
На земле справедливости сеял он истины семя,Дал он правду в наследье народам на долгое время.
У хранителя рая сокровища взял он и, райПокидая, принес их в земной новонайденный край.
Так воспользуйся, смертный, с такого богатства доходом!Он посеял, а жатву он всем предоставил народам.
От дыханья кадила алоэ дышать тяжело.Мастер седел виновен, что ослику тяжко седло.
Но ведь все ж не напрасно, о смертный, ты призван для жизни,Милосердье в своей ты порою встречаешь отчизне.
На реке юных дней, в свежих розах, стремится ладья.Зацепиться страшись за шипы своего бытия.
Будет осень, так в путь ты весной устремляйся, счастливый,Ты боязни не знай: все сгорят и сгорит боязливый.
Ты не лев, о трусливый; нет, ты не подобие льва.И душе твоей робкой отважные чужды слова.
Можно льва написать под высокой дворцовою сенью,Но и сотней ударов его не принудишь к движенью.
Человеку прекрасных, небесных одежд не дано.Праху — прах. Никаких ему светлых надежд не дано.
Как бессильна звезда, что горит обещанием счастья.Плачет сердце твое. А печали не видят участья.
Почему же тебя, разрушителя вражеских стен, —Огневой небосвод захватил в неожиданный плен?
Ты в круженье небесном, так будь с препоясанным станомВ услуженье покорном. Его не избегнуть обманом.
Будь подобен огню, ничего нет быстрее огня.Не отстань от созвездья, свою устремленность храня.
Будь водою ты легкой, которою славятся долы.Ведь вода не тяжелая много ценнее тяжелой.
Только тонкостью стана людской обольщается глаз.Только легкие души ценны и желанны для нас.
Ветер мира свершает движенья свои круговые,Ты, что Каф, недвижим. Где ж порывы твои огневые?
Иль в стремлении к розе шипов одолеть ты не смог?На себя не гляди, как фиалки склоненный цветок.
Ты лишь только собой населяешь земные просторы,На себя самого направляя беспечные взоры.
В этом доме обширном ты каждый одобрил предел,Но ты в доме — ничто. Ведь не этого все ж ты хотел?
Сам в себя ты влюблен, перед зримым в восторге великом.И, как небо, ты зеркало держишь пред блещущим ликом.
Если б соль свою взвесил, ты спесь бы свою позабыл;И тогда бы за все небесам благодарен ты был.
Позабудь притесненье. Отправься в иную дорогу.Что есть люди, скажи? Устремляйся к пресветлому богу.
Ты познай его благость, лишь этим себя мы спасем.Ты познай свою скверну и небу признайся во всем.
Если ты устыдишься, к молитвам в слезах прибегая,Милосердной и щедрой окажется сила благая.
Kitabxana.az · https://kitabxana.az/en/works/nizami-sirler-xezinesi-20
Use ← → keys to move, R for a random poem
More by this author
Selim again the maniac's haunts explored,Again supplied his frugal board,
Layla and Majnun, chapter 40Lailí meanwhile had read and seenWhat Majnún's thoughts had ever been;
Layla and Majnun, chapter 41So saying, seated in that palmy grove,To Lailí thus he breathed his lay of love.
Layla and Majnun, chapter 42Through many a town and bower had spreadThe maniac's tale— all anxious read